Этническая и расовая самобытность

Дата . Категория Мнение, О мире, Память, Стремления

Все мы относим себя к какому-либо этносу, часто не задумываясь о признаках, на самом деле позволяющих нам это сделать; многие борются «за благо нации», даже не составив в собственной голове представления о том, что это за общность. Судьба бросает нас в водоворот, в котором, с одной стороны, возрастает интерес к «этнике», а с другой, всякая культурная особенность растворяется в однородном человеческом варенье. Как взаимопереплетаются в этом всём народный обычай, государства и капитал? Эта статья описывает один из возможных взглядов новых народников на эти и смежные вопросы.

 В данной статье мы не станем дискутировать с существующими в академической плоскости теориями этноса, однако в некоторых моментах нам всё же придётся сослаться на специальную литературу, чтобы не быть голословными сказочниками. В целом же мы стремимся тут изложить своё видение того, как формировался и какие изменения претерпевал этнический обычай по ходу истории, каково его место в жизни народа, а также – в борьбе за будущее.

Как известно, человек – существо общественное, следовательно, испокон веков его жизнедеятельность воплощалась в определённые формы сожительства. Не будем гадать, какая именно из них была первой – всезнайки со времён Просвещения сломали на этом много копий. Наиболее ранней естественной формой человеческого сожительства, известной на фактическом материале, является род – объединённое кровным родством сообщество людей, которое, пересекаясь свойскими отношениями с другими родами, образовывает на более мелком уровне семьи (в разных видах), а на более крупном – племена. В этим формах мы практически не видим принуждения (если только девушка не выдавалась насильно замуж или, конечно, если не считать принуждением воспитание детей), шкурного прагматизма, использования ближнего своего как способа собственного удовлетворения, что характерно для отношений капиталистических, — всё это и позволяет нам считать такие формы сожительства естественными.

Впрочем, вместе с развитием производящего хозяйства (а кое-где и другими путями – как, например, у эскимосом Северо-Западной Америки) начала резко возрастать численность людей, что потянуло за собой умножение общественных отношений и форм жизнедеятельности. У сообществ, что прошли сквозь так называемую «неолитическую революцию» мы часто видим два интересных изменения в формах сожительства – это, с одной стороны, появление первых протогосударств, искусственных, т.е. основанных на иерархии и принуждении, махин («мегамашин», по выражению Л.Мамфорда) для распределения избыточного продукта, с другого же – появление больших обществ, основанных на характерных общинных обычаях (корни этой «характерности», общности культурных признаков, очевидно, лежат какой-то своей частью в общности географических условий проживания, однако другой они надёжно спрятаны от взгляда как учёных, так и вольных мыслителей). Под «обычаем», причём, тут следует понимать не набор актов символического поведения, а всё культурное наследие, передаваемое определённым путём. Умножение межобщинных отношений, создание уникального комплекса культуры, единого в своих общих чертах и в то же время удивительно разнообразных в своих проявлениях, как сама Природа, — таким было становление первых этносов.

Таким образом, по отношению к вопросам этногенеза мы стремимся преодолеть нигилистические мудрствования современных конструктивистов, которые рассматривают как нации, так и этносы (точнее, этничность) в качестве «недавних изобретений интеллектуалов» или «средств мобилизации масс элитами». Считая этносы продолжением естественных форм сожительства (чем они отличаются от более ранних, указанных выше, будет оговорено далее), мы не пытаемся определить, где и когда появились первые этносы, лишь очерчиваем ту схему, которая кажется нам наиболее соответствующей историческим реалиям. В то же время не стоит связывать этнос исключительно с «постнеолитическими» сообществами и производящим хозяйством. Упомянутые выше эскимосы, как и многие другие малые народы Сибири, очевидно, являются этносами, хотя присваивающее хозяйство по обычаю осталось их главным промыслом.

Если род, семья, племя были скреплены кровнородственными связями, то уже на уровне союзов племён (среди восточных славян ими были поляне, древляне, уличи, тиверцы и т.д.) такие связи уступают место другим формам общественного взаимодействия. Этнос, в который эти союзы племён обычно «переплавляются», уже не имеет под собой биологической или генетической основы, несмотря на вездесущие мифы об общем происхождении и романтическое чувство «крови и почвы». Он создаётся в первую очередь общностью культуры, причём общностью вовсе не искусственной, навязанной «сверху» (как современная массовая культура), ведь, в отличие от членов племени, члены этноса не знают друг друга лично и могут даже не догадываться о существовании людей с подобными обычаями, менталитетом, похожим говором в отдалённых краях расселения этого этноса. Тем не менее, обычно этносы имеют ряд характерных антропологических типов (у украинцев учёные по разным методикам насчитывают от 5 до 7 таких типов: см. труды С.Сегеды) – именно они представляют собой то, что мы называем расовой самобытностью* (см. примечания в конце записи).

Обратимся к уникальным культурным комплексам, которые мы считаем характерной чертой этносов в общем; конкретно ж углубимся в реалии, соответствующие нашему, Восточноевропейскому, пространству. В основе формирования и наследования таких комплексов лежит обычай, традиция, поэтому в академической среде они часто называются традиционной культурой. Последнее означает, что большинство знаний, практического опыта в таких сообществах передавалось непосредственно от старших поколений (родителей, дедов) или от старших ровесников, а не посредством школы, телевидения, Интернета или даже книг. Носителей обычая, следовательно, — всех прав и обязанностей, что с ним связаны, был каждый полноценный («полноценность» закреплялась возрастной инициацией – проверкой знания юношей/девушкой обычая) член общины, а это обуславливало, свою очередь, изначальную эгалитарность среды крестьян-труженников. Именно эгалитарную сельскую общину, которая творила и наследовала свою особенную культуру мы считаем традиционным обществом, в отличие от философов-традиционалистов (Р.Генона, Ю.Эволы и др., недостатки и светлые места в концепции которых будут рассмотрены в иной статье). На наш взгляд, не следует отвергать термин «традиционализм», если им пользовались интеллектуалы, ратовавшие за возвращение феодальной иерархии, стоит убедительно показать, что это они неверно использовали сам термин, искривляя историческую реальность.

Как мы уже писали, обычай, выработанный людьми, которые жили и работали на одной территории, имели подобные условия для познания и осмысления окружающего мира, в то же время был единым в своей сердцевине и множественным в разнообразии местных (локальных) практик. Если представить этническую культуру в образе дерева, то листочек соответствовал бы совокупности обычаев, которые подчёркивали бы специфику определённого села; скопление листиков – обычаи, характерные для целого края; ветка бы означала обычаи субэтноса (бывшего племени или союза племён, что стал составной частью этноса, как, скажем, поляне превратились в надднепрянских украинцев, которые ещё долго сохраняли особенности обычаев); большая ветка, которая соответствовала бы обычаям украинцев в целом, отходила бы от ветки славянской, а та, наконец, примыкала бы индоевропейскому стволу.

Тем не менее, каждая «ветка» и «листочек» на протяжении веков неоднократно испытывали влияние иных культур и народов, а также (внимание!) государственных образований – общественных химер, которые изначально отчуждали часть (обычно преобладающую) избыточного продукта в пользу привилегированной группы особ, которые аргументировали это функцией «защиты» общин от внешних врагов, или собственным «священным правом» на это, или же просто силой меча и золота. Культура и практики этой группы (говорим сейчас о Средневековье и далее) значительно отличались от общеэтнических. Для земледельца и ремесленника его каждодневный труд крепко переплетался с одеждой и символикой узоров на нём, бытом и приметами, по которым он пытался узнать, что именно ему говорит Вселенная; его духовность, даже при идентификации себя как «христианина», оставалась укоренённой в мировоззренческие принципы обычая его села, края, его этноса. Весь этот культурный комплекс, вернее будет сказать – способ жизни, собственно, и делал широкие народные слои украинцами (до всеобщего распространения этого названия), белорусами-литвинами, волохами и т.д. Не мене правильно будет сказать, что и именно наличие этого способа жизни наполняла смыслом этнонимы.

«Элита», пусть то будут бояре, воеводы позднейших времён или шляхта, жила за счёт простого народа, занимала непроизводственные звенья в государственной махине, воевала между собой, раздирая на куски общественное богатство, и в целом с презрением относилась к этническим практикам. В частности, в произведениях польско-русинской шляхты XVI-XVII вв. вы почти не найдёте старопольского или староукраинского языка – там господствует латынь; в то же время у московских дворян появляется мода на генеалогии, что имеют «исток» за рубежом (т.н. «выезжие рода», к которым относились и Романовы), — русским быть, то есть вести свой род из простого народа, было крайне непопулярно. Немного позже, в XVIII-XIX вв. российские дворяне часто могли лучше знать французский язык, чем русский (опять-таки, с корнями в простонародье, над которым так хотелось возвыситься!), а признаком «хорошего воспитания» детей поздней гетманской старшины стало обучение в европейских университетах. Должны констатировать, что «элита» оказалась наиболее уязвимой, податливой на любые культурные веяния извне: она первой кинулась за три моря искать идеологию, которая оправдывала бы феодальную иерархию, всячески пыталась наследовать иностранные обычаи и костюмы, исторические мифы (вспомните «третий Рим»), а также открыто вступила в борьбу с этнической культурой, духовная сфера которой автоматически заносилась в «суеверия», «поганство». Сколько «поучений против язычества» известно нам из восточноевропейского Средневековья! Сколько людей было сожжено на кострах инквизиции только за то, что они следовали обычаям своих родителей! Даже в 1719 г. гетман Иван Скоропадский издал универсал против вечерниц, кулачных боёв, собраний на Купала и т.д.

В противовес этому народный обычай стал фундаментом многочисленных крестьянских восстаний: примером, от начала войны 1648-1654 гг. запорожские казаки ратовали не за «светлое будущее», а возвращение бывших «вольностей»; та же «вольница» стала идеологической основой выступления казаков и крестьян во главе со Степаном Разиным, а немного позже – Кондратием Булавиным. Воспетые поэтами эпохи романтизма, «народные мстители» от Довбуша до Кармалюка боролись за восстановление справедливости, руководствуясь теми представлениями о ней, которое в них заложило именно обычное право (поскольку иных источников у этих представлений быть не могло – университеты, а часто даже школы они не кончали).

Итак, перед тем, как перейти к следующей эпохе, которая в корне изменила картину этнического бытия, подытожим изложенную нами позицию в виде определения. Этнос – естественная форма человеческого сожительства, основанная на общности культуры как целостного комплекса, её особенности по отношению к другим сообществам и которая утверждается путём межпоколенной передачи обычая. Этнос не имеет под собой генетического основания, однако характерные для него антропологические типы творят его расовую самобытность, которая накладывается на самобытность культурную и является не менее важной для самосохранения этноса.

Рубеж XVIII-XIX вв. положил начало эпохе, которая в западной академической литературе часто именуется Модерном («современностью»). Вместо аграрного мира, в котором сосуществовали и, на наш взгляд, отчаянно боролись друг с другом феодально-иерархические государства и этнически-традиционные общины, в Европе началось становление буржуазного (от фр. bourgeoisie – мещане, горожане, следовательно, — городское), капиталистического, урбанизированного и секуляризированного общества. Промышленный переворот, который начался в Англии во второй половине XVIII в., быстро перекатился на материк и обусловил огромные и стремительные изменения общества Запада. Именно этим временем принято датировать становление также представления о новых общностях – модерных нациях. С разными теориями формирования последних можно ознакомиться в обобщающем труде украинского историка Г.Касьянова «Теории нации и национализма», а также в добросовестно составленном О.Проценко антологии «Национализм». Важно отметить, что тут мы переходим к специфике истории именно европейских сообществ (плюс, конечно, «белых» североамериканских), в которую втянулась и украинское [и российское]. Влияние модернизации на неевропейские сообщества нуждается в отдельном разговоре.

Для нас является важным то, что из себя представляли эти новые сообщества. Мы не считаем украинцев [и русских] «поздней» или «запоздавшей» нацией, наоборот, хотя процессы модернизации дошли до наших просторов довольно-таки поздно (про это мы ещё поговорим), проект нашей нации начал конструироваться одновременно с другими европейскими. Одним из основных признаков модерной нации является национальный язык – упорядоченный и нормированных литературой, хотя и опирающийся обычно на какой-либо из этнических диалектов (этнос не имеет единого языка – он разлит в множестве местных говоров); у этих языков есть один-два творца: у нас это – И.П.Котляревский и Т.Г.Шевченко, у русского языка – М.В.Ломоносов и А.С.Пушкин, у новопольского – И.Красицкий и А.Мицкевич и т.п. Эпоха романтизма открывает двери для создания целостного мифа об общем происхождении нации, следовательно, и концепции национальной истории. Прекрасный пример мы находим именно у украинцев – «История русов» (начало XIX в.), на отдельных положениях которой до сих строится школьный курс отечественной истории. В действительности же этнос, пребывая в оккупации различными государствами, в своих частях мог иметь совсем разную «историю» (если говорить про то, что обычно понимают в академических кругах под этим словом). Усложнение внутренней инфраструктуры государств, связанное с промышленным переворотом и началом индустриализации, создаёт единое информационное и экономическое пространство (одним из наиболее положительных сохранённых последствий Французской революции считается именно уничтожение внутренних границ между бывшими феодальными вотчинами, которые препятствовали внутреннему перетеканию капитала, в том числе умственного). В рамках первого создаётся сама концепция нации, которую сначала перенимает сама лишь интеллигенция, второе (в украинских реалиях: воспетые Гоголем огромнейшие ярмарки, позже – железные дороги, вытеснившие чумаков) способствует некой унификации культуры. Следствие: жители, скажем, Слобожанщины теперь определённо знают, что за Карпатами живут массы людей с подобными их обычаями и языком, их «Мы» расширяется, начинает превращаться в национальное самосознание. Впрочем, расширение «Мы» самих закарпатцев из-за определённых исторических обстоятельств было усложнено, что в последствии приведёт к расколу их самоидентификации на «украинцев» и «русин».

Наконец, в начале ХХ в. стараниями не только украинской, но и великодержавной интеллигенции формируется образ «ласкового, трудолюбивого, мечтательного малоросса» в вышиванке и шароварах, причём последние в использовании мещанами и всё той же интеллигенцией отрываются в покрое, узорах и назначении от местных, локальных особенностей. Происходит унификация краевого разнообразия обычая в пользу более-менее однотипных форм – собственно, национальной культуры. Тут в украинском варианте рождается и печально известная «шароварщина» как неуклюжая попытка следования этническому обычаю без углубления в его полноту и целостность (в Интернете можно найти остроумный ряд соответствий, которые характеризуют «шароварщину»: одежда=шаровары, еда=сало-и-вареники, песня=«Несе Галя воду», танец=гопак). Национальная культура в ХХ в. начинает формировать не только стереотипического представления об этнической общности (или уже о нации) у иностранцев, но и понимание собственной «коренной» культуры у многих мещан того же этноса.

Тут время поставить большое «НО». Украинцы на момент революций 1917 г. оставались преимущественно крестьянским народом с критическим минимумом буржуазии и немного большей по количеству интеллигенцией. Промышленный переворот и капитализация экономики захватили украинское село ещё во второй половине XIX в., однако способ жизни крестьян от этого кардинально не изменился: главной линией передачи культуры оставался межпоколенный обычай, основой досуга – традиционные игры, развлечения и фольклор, сельская община до начала систематического её развала реформами П.Столыпина так же держала на себе образовательные (в плане начального образования), медицинские, хозяйственные, частично судебные и податные функции (на её счёт существуют на самом деле разные гипотезы, но неоспоримым является то, что Российская империя, в отличие т некоторых европейских государств в начале ХХ в., не успеет стать «социальным государством» — таким, что задекларирует принятие на себя общей заботы об образовании-медицине-страховке).

С удивлением оглядываемся вокруг себя, не видя даже остатков описанного только что. Что же случилось за последнее столетие, что оторвало нас даже от этнических практик?

Общинный (по-французски «община» — commune) обычай на самом-то деле добил не Столыпин. Его добили «коммунисты»-большевики. Вспомним, что марксистский социализм – это диалектическое продолжение капитализма, а учитывая то, что большевики даже не социализм построили, совсем не странно выглядит продолжение ими всех линий развития имперской промышленности. В рамках индустриализации новорождённое «государство рабочих» поставило на тяжёлую промышленность, что для широких сельских слоёв означало безнаказанное высасывание их сил и ресурсов государством в пользу избранных отраслей. В соединении с ней имеем ещё три фактора, которые обусловили уничтожительный удар по этническому обычаю: а) урбанизация – значительно усилился отток рабочей силы в города, которые с самого начала не знали (как Одесса или Николаев) или давно утратили (как Киев или Чернигов) механизм традиции); б) большевистская коллективизация чудесным образом разрушила обычные формы коллективного сотрудничества в украинском селе, а также другие общинные формы – такие, как, например, молодёжные громады; в) силовое «замирение» непокорного внешней власти крестьянства, его систематический грабёж путём продразвёрсток и других выемок аграрных продуктов. Последнее в том числе стало одной из предпосылок совсем грустных явлений – Голодоморов. Для нашей темы не так важны их причины, сколько следствия – а губительное влияние голодовок на этническую культуру на протяжении последних лет изучался этнологами нескольких украинских университетов.

Могло ли сохраниться воспроизведение этнического обычая, если бы индустриализация прошла в некапиталистических условиях? На этот вопрос очень сложно ответить. Капиталистический Модерн (а другого на практике мы не знаем) сделал невозможной передачу обычая как общественную практику, неумолимо продвигаясь к отчуждению человека от естественных форм общества – семьи, рода, соседской общины, наконец, от наследственного комплекса этнической культуры.

Но Модерн закончился в вязкой неопределённости наших дней, во время наибольшей личной неволи человека и безграничного своеволия зомбированных капиталом единиц – представителей много раз упомянутых искусственных общественных форм. Одним из главных признаков наших дней часто называют глобализацию, мысля её как «объективный исторический процесс», отрывая её от идейной основы – глобализма. Как влияет глобализация на этнос, который и так почти утратил свою самобытность вследствие индустриальных преобразований? Взглянем на себя: наша одежда не имеет признаков, что рассказывали бы о местности, откуда мы родом, про наш возрастной и семейный статус; в таких же рубашках и джинсах, как наши, ходят и англичане, и китайцы, и чилийцы, и конголезцы; мы живём в железобетонных пещерах или, если позволяют доходы, в отдельных домиках, которые внешне не так легко отличить от «частного сектора» в США, России или Греции; мы едим картошку фри, шаурму и чипсы, в лучшем случае – наследие советской кухни, на которую имели место и украинские влияния; мы запутались во всемирной виртуальной паутине, что не может иметь никаких этнических признаков. Так ЧТО даёт нам право называть себя украинцами [в равной мере: называть себя русскими]? И либеральные патриоты, и радикальные донцовоманы сразу найдутся: язык, менталитет, история, особо умные ещё «украинскую державу» вспомнят! Согласимся, что именно национальный язык и менталитет (то есть «Мы», расширенное до национальных границ, плюс некоторые культурно обусловленные особенности поведения) и держат современные нации от полного превращения на однообразное (хоть и разноцветное, не коричневое!) человеческое месиво. Кроме того, национальный проект сохраняет минимум аккумулированных этнических практик и атрибутики, воспроизводя их на всяческих «вышиванковых маршах», «этнофестивалях», мемориальных мероприятиях и т.д. Однако мы уверены, что не имея самой этнической основы – обычая, традиции – современные нации не будут способны ещё продолжительное время противостоять наступлению глобализации как всемирной унификации способа жизни, разнообразие в которых допускается лишь для тех практик, которые не несут в себе вреда государствам, корпорациям и капиталу.

Поскольку социализм в нашем понимании уж никак не является продолжением капитализма, поскольку мы мыслим революцию как прорыв постмодерной неопределённости, для нас является полезным и интересным опыт обществ общинного обычая. Поскольку наше народничество стремится скинуть с себя как либерально-патриотическое, так и интегрально-националистическое убранство, именно этнические, а не национальные практики должны стать нашей целью в культурническом направлении. Последнее означает никак не реконструкторство (хотя мы и не отрицаем его, но оставляем для специализирующихся на нём сообществ), а воссоздание начиная с себя самого мировоззренческих и этических принципов народного обычая. Всё то в нём, что позволяет нам внутренне и внешне выделить себя на фоне тотальной глобализации, превращать себя из шумных попрошаек в сыновей этой Земли и этого Края (следовательно, иметь право на хозяйствование в нём), — всё то от обычая является полезным. Локальность этнических практик, их общинная основа позволяет использовать их в постепенном взращивании ответственности у населения – за свой дом, свой двор, свою улицу, наконец, свою общину. Вспомним также, что историческим признаком этнического обычая был его отпорный потенциал государственническим посягательствам на сообщество, отстаивание самодостаточности и автономности последнего, — следовательно, в возобновлении обычая (то есть возрождении его здесь и сейчас и обязательной передачи следующему поколению, поколению наших детей) кроется один из возможных путей «горизонтального» преодоления капиталистических отношений, начиная от осознания самой возможности такой автономности (наши люди слишком привыкли надеяться на государство, в то же время будучи убеждёнными в гнилости всех его институтов) до установления новой системы общественно-хозяйственных отношений в обход тех, что навязываются «сверху» политиками или рынком.

К месту здесь вспомнить известное выражение Н.Михновского о том, что «времена вышиванок и шаровар» прошли. Если тут под «вышиванками и шароварами» понимать этническую украинскую одежду, то есть такой, который име, то это выражение, согласно с нашей позицией, означает, что прошли времена и самого украинского народа, с чем мы, конечно, согласиться не можем. Если же под «вышиванками и шароварами» понимать химерный образ украинской национальной одежды, то и тут мы не можем согласиться из-за нашего личного опыта – сколько «Вышиванковых фестивалей», «Вышиванковых маршей», да и простой «шароварщины» расцветает вокруг! Итак, давайте не сторониться внешних признаков нашей украинскости (да и больше – нашей подольскости, полескости, галицийскости и т.д.), но сосредоточимся же на внутренних аспектах возрождения этнического в себе и окружающих. Иначе, к сожалению, могучий потенциал народничества выльется в очередной постиндустриальный фарс.

 Товарищ Шило.

Примечания

* Популярная в наше время ДНК-генеалогия (исследование структуры Y-хромосомы у мужчин и митохондриальный анализ у женщин) также не даёт положительного ответа о единой генетической основе этноса. Среди гаплогрупп, в которые объединяются исследованные Y-хромосомы и митохондрии, нет сугубо «украинской», «немецкой», «славянской». Ассоциация гаплогруппы R1a с «индоевропейцами», как и у других гаплогрупп – с другими языковыми и культурными общностями, возникло в результате взаимного наложения карт распространения данной гаплогруппы и карт расселения носителей языков, археологических культур, исторических миграций и т.д. Кроме того, у любого этноса наличествуют несколько «характерных» гаплогрупп (как и антропологических типов): у украинцев, например, R1a регистрируется немногим более, чем в 50% случаев (что достаточно высокий показатель).

Знания принадлежат всему человечеству. Пожалуйста, при использовании материалов ссылайтесь на авторов.

Яндекс.Метрика