М.А.Бакунин о революционерах доктринерах и государственниках

Дата . Категория Мнение, О человеке, Память, Стремления

Люди, мыслящие и занимающиеся ныне политически­ми и социальными вопросами в России, делятся на два разряда: одни хотят или воображают себе, что хотят, все­возможных реформ, улучшений, освобождений и всякого преуспеяния для нашего бедного, измученного народа, но стремятся ко всем этим благам путем государственным; они почти всегда порицают и часто ругают правительство, того или другого министра, пожалуй, самого государя, но вместе с тем думают, что государство есть лучшее и даже единственное средство для достижения народных целей и для осуществления высоких народных судеб; и потому ставят всегда и везде на первом плане преуспеяние и силу государства как единственно возможную основу для бла­га народного. Другие, напротив, дошли до того убежде­ния, что государство по существу и по форме вместе с церковью принадлежит к гнуснейшим и ко вредней­шим порождениям исторического невежества и рабства; что вообще всякое государство, а по преимуществу Все­российское, не только мешает, но уничтожает в корне самую возможность благосостояния и свободы народов. Основываясь на таком убеждении, они думают, что для освобождения народа нашего необходимо полнейшее разрушение Всероссийского государства.

К первому разряду принадлежат реформаторы-госу­дарственники, ко второму — революционеры.

Я, со своей стороны, пришел к тому убеждению, что не стоит тратить слов с государственниками, какими бы ли­беральными они ни казались. Кажись или будь они в са­мом деле от природы и мягкосерды, и человеколюбивы, и благородны, суровая логика обрекает их на подлость, на зверство, потому что никакое государство, а тем паче Все­российское, без подлости и без зверства ни существовать, ни даже год продержаться не может. Им прямая дорога если не в полнейшую отставку от всякого дела, так в Муравьевщину.

Другое дело революционеры; с ними говорить можно и должно. Но и революционеры делятся, в свою очередь, на две категории: на доктринеров и на людей живого и насущ­ного дела.

Революционерами доктринерными я называю тех, ко­торые дошли до революционного понимания и до созна­ния необходимости революции не из жизни, а по книж­кам. В иных, менее серьезных, но зато более драматиче­ских и самолюбивых, чтение истории прошедших рево­люций возбудило юношеское воображение; пример знаменитых революционных героев возбудил желание сделаться или, по крайней мере, казаться такими же ге­роями. Они мечтают о насильственных переворотах, в ко­торых разыгрывают, разумеется, сами не последнюю роль, о баррикадном бое, о терроре и об общеспаситель­ных, издаваемых ими, декретах, и им самим становится страшно при одной мысли о том, как они будут страшны. Эти люди тешатся невинною игрою в революцию. Всегда самолюбивые и далее тщеславные, они в начале своей ка­рьеры довольно искренни; принимая пыл юношеского во­ображения за жар сердца, громкую фразу за мысль и стремительность темперамента за доказательство энер­гии и воли, они сначала серьезно верят в себя. Потом жар остывает, но пустота мысли и привычка ходульности оста­ются, и они становятся под конец неисправимыми фигля­рами и фразерами.

С этими людьми всякий разговор бесполезен. Им дела нет до дела, а только до себя. Говоря беспрестанно во имя народа, они никогда не заботились и ничего знать не хо­тят о народе. Народ для них только предлог, пешка, под­става, бессмысленная и мертвая масса, ожидающая жиз­ни, мысли, счастья, свободы от них и единственно только от них. Они чувствуют в себе диктаторское призвание и не сомневаются в том, что народ будет двигаться как глупое стадо по их мановению. Постоянное вожжание с собою доходит в них до сумасшествия. Никакой пред­мет, никакое происшествие, как бы велики они ни были, не могут заставить их забыть о себе: во всем они видят только себя. Пусть же продолжают они собой любовать­ся; мы отвернемся от них.

Есть доктринеры более серьезные: люди, дошедшие до революционного сознания не путем личной, самолю­бивой фантазии, а путем глубокого объективного мышле­ния, путем серьезного изучения истории и настоящего по­ложения народа. Эти люди знают и объяснят вам как нельзя лучше, почему в настоящее время всякий порядоч­ный человек должен быть революционером. И — стран­ная вещь! — зная это так хорошо, они редко и с необык­новенным трудом становятся сами настоящими револю­ционерами. Как объяснить это явление?

По-моему, оно объясняется очень хорошо. Дошли они до революционного сознания не путем жизни, а мысли, наперекор всей их жизненной обстановке. Сравнительно с невыносимою жизнью миллионов их жизнь хороша и легка. Даже сама государственная действительность, столь черствая и беспощадная для народа, касается до них гораздо учтивее и мягче. В их собственной жизни сравни­тельно редко встречаются обстоятельства, происшествия и случаи, могущие пробудить в человеке непримиримую ненависть, неутомимую страсть разрушения. Их револю­ционная страсть по преимуществу отвлеченная, головная и только редко серьезная.

Разумеется, тяжело и часто становится невыносимо для умного и благородного человека жить в мире подло­сти, пошлости, зверства, быть ежедневным свидетелем са­мой гнусной и вопиющей неправды. Но к чему человек не привыкнет? Само чувство негодования притупляется, когда мерзость становится фактом беспрерывным и по­всеместным. Лишь только личная обида смертельна, к чу­жим же обидам привыкнуть можно.

Наконец, когда становится невтерпеж, можно уехать на время и отдохнуть за границей, можно также уйти в святой и вечно юный мир науки, искусства, дружбы, любви; можно заняться или устройством какого-нибудь невинного кооперативного товарищества, или разумною обстановкою своей собственной жизни.

Если же совесть бунтует и не соглашается на такие примирения и сделки, то ее можно угомонить следующи­ми рассуждениями: «Действительность, без сомнения, мерзка, но она сильна, и мы против нее бессильны. Сила же не заключается в произволе того или другого лица, а в совокупности всех дробных общественных сил, фак­тов, стремлений и настроений, которых она есть поро­ждение и полнейшее выражение. Она существует как не­пременный результат всего живущего и действующего в обществе; значит, никакая личная сила не в состоянии ее уничтожить, и было бы смешно со стороны одного или нескольких лиц пытаться ее уничтожить. Если дейст­вительность наша такова, что она производит из своей среды, делает возможными и даже необходимыми царей, как Александр II, министров и государственных людей, подобных нынешним, то мы должны поневоле покорить­ся неотвратимой необходимости, против которой всякая попытка бунта была ребячеством. Если б даже нам уда­лось уничтожить Александра Николаевича вместе со всем царским семейством и со всеми его чудотворцами, архангелами, и ангелами-исполнителями, то другие, та­кие лее или даже, пожалуй, их хуже, не замедлили бы стать на их место. Они не болезнь, а только проявление болезни, точно так же как вошь в голове нечистоплотно­го человека есть продукт нечистоты, или гной раны про­дукт не зависящего от него телесного повреждения.

Хотите вы, чтоб вперед такие цари и министры сдела­лись невозможными, не занимайтесь ими; и, не тратя сил на бесплодные бунты, устремите их исключительно на из­менение общественной среды, которая, в виде паразитов и гноя, порождает таких уродов. Будем действовать не­усыпно и неутомимо, но действовать разумно, осторожно и хладнокровно, не ожидая плодов на будущий день и до­вольствуясь мыслею, что наши усилия подготовляют раз­умный общественный строй для будущих поколений. Что ж станем мы делать? Отказавшись от всякой политиче­ской и служебной деятельности, которая для нас в насто­ящее время ни в правительственном, ни в антиправитель­ственном смысле решительно невозможна, предадимся изучению и живой пропаганде печатью, словом и жиз­нью зрелых социальных идей; образуем кружки литера­турно-социальные, кооперативные общества науки, рабо­ты и жизни. Прежде всего нам нужен свет, как можно более света! Большинство между нами невежи, мы должны много учиться и всему научиться прежде, чем ста­нем помышлять о практических преобразованиях общест­ва. Итак, станем учиться и помогать учиться другим. На­учим невеж, поддержим бедных. Таким образом, мы образуем в непродолжительное время фалангу молодых людей, честных деятелей, знающих, чего им желать, чего им хотеть, куда им стремиться. Разумеется, главным пред­метом изучения у наших кружков будет Россия, ее исто­рия, ее настоящее положение. Мы все толкуем о ней, каждый хочет ее освобождать, и никто не знает ее, не знает, чего действительно надо народу, чего он хочет и куда неотвратимый фатум истории его ведет? Вот когда мы действительно узнаем его, узнаем его прошедшее и его настоящее, тогда нам будет легко угадать его буду­щее, а раз его угадав, мы с знанием и непотрясаемой ве­рой, осмысленной этим знанием, вступим на поприще де­ла, и тогда мы будем всемогущи, тем более, что к тому же времени, вероятно, дозреет сознание народное, зре­ющее ныне гораздо быстрее, чем прежде. Да наконец, и мы сами, занимаясь, с одной стороны, своим собствен­ным образованием, можем, с другой, более или менее способствовать его скорейшему созреванию. Несмотря на все преграды, противуполагаемые нам правительством, мы можем распространять нашу пропаганду и на народ посредством сельских учителей, посредством дельных и умных книжек, посредством кооперативных мужских и женских артелей, посредством сельских школ, наконец, даже посредством земских учреждений. Нет сомнения, что правительство будет нам мешать на каждом ша­гу— катковские, скарятинские и другие благомыслящие журналы вместе со всеми скотами и дураками в дво­рянстве—а их легион! —будут на нас клеветать, доно­сить, нас будут жестоко преследовать. Но если нас будет много, если мы своими мирными, но вместе с тем непре­клонно к одной и той же цели стремящимися фалангами покроем всю Русскую землю и пойдем дружно, опираясь друг на друга, опираясь на закон и на свое несомненное право, сильные мыслью, служащею нам звездой путевод­ной,— мы победим всех противников, все препятствия, мы будем сильнее правительства и додумаемся, наконец, до народа, до возбуждения жизни народной».

Вот, кажется, во всей ее полноте программа наших умных доктринеров. Тут есть и светлая мысль, и высокий подвиг. Нет только никакой реальности, нет действительной почвы, нет настоящего дела, нет жизни. Для того чтоб разбить раз навсегда эту систему, это последнее убе­жище получестного доктринаризма — вполне честным ни­какое доктринерство быть не может, — я прослежу ее ар­гументацию шаг за шагом; а для того чтоб не удаляться от своего предмета, буду брать доказательства и примеры по преимуществу из русской государственной и обществен­ной действительности. Итак, поклонившись по русскому обычаю на все четыре стороны, вступаю в бой с этим сов­ременным чудовищем — доктринерством, поедающим столько живых сил и губящим столько молодых людей в России.

М.Бакунин. Наука и насущное революционное дело.

Знания принадлежат всему человечеству. Пожалуйста, при использовании материалов ссылайтесь на авторов.

Яндекс.Метрика